О какой Москве пойдет речь? О
той, где в середине XIX века улицы освещались лишь светом из окон. О той, в
которой долгое время обязательным был послеполуденный сон. О той, где
короновали царей. О той, где по весне цвели сады. О той, которая, уже не будучи
столицей, продолжала задавать в России тон. О той, что хранила родовые гнезда
Романовых, Шуйских, Воротынских, Долгоруких...
Под звуки рожков по Большому
Каменному мосту гнали коров пастись на сочных «лужнецких» лугах. В Лужники еще
ездили и соловьев слушать, и на Воробьевых горах в знаменитом трактире купца
Крынкина посидеть: парниковой клубники поесть да с устроенной предприимчивым
купцом смотровой площадки в который раз полюбоваться первопрестольной.
Вот Москва дворянская: пустые
до полудня Никитские улицы, Пречистенка, Остоженка. К 12 часам первыми выходили
на прогулку дети с гувернерами-французами и няньками-немками, позже появлялись
барыни на парных санях с лакеями на запятках, последними выезжали по своим
делам отцы семейств. Вот что писал о дворянской Москве П. А. Кропоткин, отпрыск
Рюриковичей (правда, впоследствии «стряхнувший» с себя дворянские традиции): «В
этих тихих улицах, лежащих в стороне от суеты и шума торговой Москвы, все дома
очень похожи друг на друга. Большею частию они деревянные, с ярко-зелеными
крышами, у всех фасад с колоннами, все выкрашены по штукатурке в веселые цвета.
Почти все дома были в один этаж с выходящими на улицу семью или девятью
большими светлыми окнами. Во двор вели широкие ворота, и на медной доске над
калиткой значилось обыкновенно: «Дом поручика или штаб-ротмистра и кавалера
такого-то...» На углу стояла полицейская будка, у дверей которой показывался
сам будочник, с алебардой в руках, чтобы этим безвредным оружием отдавать честь
проходящим офицерам...»

А вот купеческое
Замоскворечье, весной утопающее в ароматах бело-розового цветения, а осенью – в
запахах кипящего в каждом доме варенья. Бесконечные заборы, ворота на прочных
замках, во дворах свирепые псы. За воротами — каретные сараи, живность в
загончиках, сады с пионами, анютиными глазками, яблонями да кустами крыжовника
и черной смородины. В домах — тяжелая мебель красного дерева, киоты с иконами
старого письма, часы с боем, клетки с канарейками на подоконниках. На Ордынке,
Полянке, в Голутвиных переулках — тишина; ни пешего, ни проезжего; окна
закрыты, занавески спущены. Будочник замоскворецкий днем обычно мирно сидел на
пороге своей будки, и, отставив алебарду, тер табак, а ночью стучал в чугунную
доску и временами кричал на всю улицу: «Посматривай!»
А еще с Воробьевых гор слышны
были звоны, густые и нежные — «малиновые», плывущие над Москвой и очищающие ее.
...Отшумела по Москве
масленица – последняя неделя перед Великим постом. Немерено съедено было за эту
неделю блинов, оладушек, пирогов-расстегаев; рекой лилась на блины сметана,
тоннами клалась икра, килограммами — всевозможная рыба. Казалось, в эти дни не
солнце, а огромный, с пылу-жару блин источал над Москвой тепло. Откатались с
гор на санях, выпили все вино в трактирах и ресторанах и... затихли. Завтра – первый
день Великого поста.
В купеческих, дворянских,
мещанских домах масленицу «выкуривали» – был такой народный обычай. Клали в таз
горячий кирпич и мяту, а сверху лили уксус и тазом этим обносили комнаты – изгоняли
последние скоромные запахи. Горящие перед иконками лампадки красного стекла
исчезали, теперь на весь пост будут строгие синие или прозрачные. Мебель
покрывали чехлами. Наступала тишина.